Во время блокады Ленинграда младенцев, которых выхаживали сотрудники Педиатрического медицинского института, при бомбежках уносили в убежище. А маленького Гошу Смирнова оставляли в палате: все равно не выживет. Однако Георгий Евгеньевич выжил, как говорится, всем смертям назло. А когда подрос, закончил... тот самый Педиатрический институт, в котором провел все невероятно тяжелые блокадные годы. Врач-педиатр Ухтинского дома ребенка Георгий Смирнов, конечно, сам не помнит блокаду, но охотно делится воспоминаниями о своем послевоенном детстве. Впрочем, он как бы заново переживал и те страшные 900 дней по рассказам матери-писательницы.

Врач-педиатр Дома ребенка Георгий Смирнов с удовольствием вспоминает нелегкое послевоенное детство и студенческую молодость. Вверху – студент 4 курса единственного в стране Педиатрического медицинского института. Ленинград, 1963 г. Фотографии Александра СКОРНЯКОВА и из архива Георгия СМИРНОВА

Роды под бомбами

Георгий Евгеньевич родился в Ленинграде 16 августа 1941 года – в 56-й день Великой Отечественной войны. Немцы и их союзники осаждали Киев, Одессу, Таллин, пытались преодолеть упорное сопротивление Красной Армии под Смоленском. Уже больше месяца шли ожесточенные бои и на подступах к городу на Неве, до начала полной его блокады оставалось 20 дней... «Мы жили на улице Можайского недалеко от Витебского вокзала. Мама была только на седьмом месяце беременности. В тот день бомба попала в дом напротив, он рухнул. От испуга мама родила меня преждевременно: я весил 1,2 килограмма», – рассказывает Смирнов. Гошу «скорая помощь» отвезла в Педиатрический институт на Лесной улице. Новорожденным ленинградцем занялся кандидат медицинских наук Александр Тур. Через четверть века известный советский педиатр академик Академии медицинских наук СССР Александр Федорович Тур будет принимать экзамены у студента Георгия Смирнова, но это уже совсем другая история...

Первое дежурство
и сосед-людоед

Несмотря на то что между корпусами Педиатрического института было растянуто огромное белое полотнище с красным крестом (знак лечебного учреждения), немецкие самолеты все равно бомбили его. «Мама рассказывала, что детей во время бомбежек уносили в убежище в больших корзинах. А меня , как не имевшего, по мнению медиков, перспектив на выживание, не трогали. Я, можно сказать, оставался ответственным дежурным по палате», – смеется Георгий Евгеньевич.

Он оставался в институте все блокадные 900 дней – вплоть до долгожданной весны 1944 года, когда смертельное кольцо вокруг города было полностью ликвидировано. Мать после работы ездила кормить Гошу через весь город под огнем вражеских батарей и бомбами, сыпавшимися с неба, как из рога изобилия. Как-то она ехала к сыну на трамвае, впереди шел другой вагон. В него и попала бомба: кровь, стоны, крики о помощи... Такие картины никогда не забываются. А разве можно забыть самую жуткую блокадную зиму 1941-1942 годов, ее холод и голод? Чтобы хоть как-то согреться, большая семья Смирновых жила в одной комнате, топили печку-«буржуйку» старинной мебелью, доставшейся по наследству. Ценные вещи (раньше семья была достаточно состоятельная) мать относила на «барахолку» и меняла на продукты. Как это ни удивительно, но при институте всю блокаду работала молочная кухня, где готовились детские смеси. «А еще мама рассказывала, что нашего соседа с третьего этажа (мы жили на четвертом) забрала милиция: человек оказался людоедом...» – говорит Смирнов. Впрочем, лично у него осталось единственное воспоминание о блокаде: звук сирены воздушной тревоги, перекрывающий любые другие звуки...

Дети, пережившие блокаду

Первые послеблокадные впечатления Георгия Евгеньевича о родном городе – руины и пустые глазницы домов, а также колонны пленных гитлеровцев, понуро бредущих по заваленным строительным мусором улицам Ленинграда. «Разрушенные дома, помню, еще долго стояли, видимо, не хватало средств на все сразу. Но вот строительный мусор с улиц убрали быстро».

В 1949 году Гоша пошел в школу ввиду своего ослабленного здоровья не с 7, а с 8 лет. В то время еще существовала раздельная система обучения: мальчики учились отдельно от девочек. Одной из самых любимых забав советской детворы того времени были коньки. «Мы очень радовались, когда удавалось до-стать коньки-«снегурочки». Приезжали на каток, где всегда играла музыка, привязывали коньки к валенкам и самозабвенно катались до темноты», – с удовольствием делится Георгий Евгеньевич. Более позднюю же модель коньков, крепившуюся на ботинки, он и его друзья называли «хоккейками».

По субботам и воскресеньям юные ленинградцы бегали в кино. Билет на детский сеанс стоил 10 копеек, на взрослый – 30. Смирновы в то время жили более чем скромно, поэтому Гоша мог позволить себе только фильмы для своего возраста. «Очень хорошо помню, как ранней весной пошел в кинотеатр «Родина» на «Максимку». Чтобы вернуться домой на Можайскую, мне нужно было обойти Фонтанку и через мост попасть на троллейбусную остановку. А я рванул напрямую, по льду. И, конечно, провалился... Хорошо, что недалеко от берега, глубина небольшая. Когда я вылез на сушу, под трели милицейских свист-ков помчался по Невскому и выскочил на Литейный, где жил отец (родители к тому времени уже развелись). Дома его не оказалось, и я всю дорогу до Витебского вокзала бежал. Пришел домой мокрым, но не от воды, а от пота», – вспоминает доктор Смирнов. Вовремя принятая горячая ванна спасла болезненного мальчика от последствий принятия ванны холодной. Но он еще долго хранил это приключение в тайне от переживавшей за его здоровье матери.

Другой эпизод из детства связан с трамваями. «Я мог определить, какой трамвай подходит, даже еще не видя номера. Сверху вагонов той конструкции устанавливали два разноцветных фонаря. И сочетание этих цветов для каждого маршрута было индивидуальным. А еще мы любили кататься на «колбасе» (прицепившись сзади вагона) и на ходу спрыгивать с подножки. Это было целое искусство, которому мы учились у старших».

И еще одним ярким воспоминанием Георгия Евгеньевича стало открытие в Лениграде в 1955 году первой очереди метро. «Меня так поразили архитектурные излишества первых четырех станций! Бывал я в Париже, там метро скучное. А наше считаю самым красивым в мире, лучше московского», – выразил он свое мнение.

Дела семейные

Мать нашего героя Мира Александровна Смирнова была актрисой знаменитого Большого драматического театра. Затем в войну вела театральные кружки в Домах пионеров и других учреждениях. Как-то на пару с еще одной ленинградкой написала пьесу, потом другую. Так она стала писательницей, вступила в ленинградское отделение Союза писателей РСФСР. Именно из маминой книги «За окнами сентябрь» сын и почерпнул многие подробности жизни блокадного Ленинграда...

Отец, тоже актер, служил в военном ансамбле песни и пляски, выступал в роли чтеца-декламатора. «К сожалению, он злоупотреблял алкоголем, что не позволило сохранить брак родителей...» Дед Георгия Евгеньевича по отцовской линии был замнаркома Военно-морских сил СССР. Его расстреляли в зловещем 1937 году... Бабушка Гоши, супруга репрессированного моряка, врач-гинеколог, добилась приема у всесильного Берии, чтобы просить за мужа. Через некоторое время ее сослали: сначала в Княжпогост, потом – в Кулой Архангельской области. «Никогда в жизни не забуду сцену холодного лета 1953 года, – рассказывает Георгий Евгеньевич. – Гостил в Кулое, радиоточек там было немного. Но где-то я услышал сообщение, поразившее своей невозможностью. Прибежал в барак на общую кухню и как заору: «Бабушка, Берия – враг народа!» Всех соседей как ветром сдуло, каждого в свою комнату. Бабушка стала белой, как снег, и впервые в жизни врезала мне по физиономии». Оказалось, что этой сногсшибательной новости обитатели барака еще не слышали и, конечно, ей не поверили. И если бы это было неправдой, то что стало бы с теми, кто слушает такие «антисоветские» речи, теперь можно только догадываться».

В 1956 году бабушку реабилитировали. И тогда женщина узнала, что ее муж был застрелен «при попытке к бегству» в небольшом районном центре Вельске, совсем рядом с Кулоем...

А Георгий Евгеньевич после окончания в 1965 году знакомого ему буквально с пеленок Ленинградского педиатрического медицинского института (ныне – академия) по распределению попал в Коми АССР. Прожив семь лет на Водном, переехал в Ухту. «В городской детской больнице я проработал 33 года 3 месяца и 3 дня. Но после двух инфарктов и инсульта мне стало уже тяжело дежурить по ночам. К тому же я не потерял способности относиться к себе критически и считаю, что уже не соответствовал занимаемой должности. Поэтому в июне этого года перешел в Дом ребенка, о чем нисколько не жалею», – сказал ветеран ухтинской детской медицины Георгий Евгеньевич Смирнов, бывшее дитя блокадного Ленинграда.

Олег ЕВЛАМПИЕВ evlampiev@nepsite.com