Ухту труженица тыла Мария Мнацаканян считает своей родиной. Ее, cаратовскую немку, как и многих молодых людей со всей России в военные годы, привезли сюда работать на нужды фронта, как обещали, всего на три месяца. Тогда 17-летняя девушка жила надеждой на возвращение домой и еще не знала, что судьба навсегда свяжет ее с Севером...

Мария Мнацаканян – одна из 2 148 тружеников тыла, проживающих сегодня в Ухте. Фото Александра СКОРНЯКОВА

Шел 1941 год. Восьмиклассница Маша с друзьями шла на работу на саратовский кирпичный завод. Разговоры и смех внезапно прервал страшный гул из громкоговорителя – началась война! «Сперва не поверили, хотя и знали, что это может произойти, потому что об этом уже давно писали газеты», – вспоминает 80-летняя женщина.

Писали в прессе и о том, что по приказу Сталина начался принудительный вывоз жителей из саратовского немецкого Поволжья. Вскоре это коснулось и Марии. Она оказалась в Северном Казахстане, где прожила чуть больше года, затем была отправлена в Караганду, где месяц работала на вокзале – «штопала» песком шпалы. Следующим местом жительства стал поселок Чибью...

«Нас был целый эшелон. Помню крики, плач людей, над нами взрывались бомбы. Я и 17-летие встретила в поезде 1 июля 1943 года», – рассказывает она.

Каждое лето в военное лихолетье Мария трудилась на покосе, заготавливала сено для фронтовых лошадей, а в остальное время работала на строительстве шудаягского моста. Подъем в 6:00, через час на работу. Пока не выполнишь норму, установленную бригадиром, домой не уйдешь. Выходных не было.

На сенокосах приходилось нелегко. Жили в школах, бараках по 20-25 человек в комнате. Антисанитария, вши. Спали на чем придется. Иногда удавалось договариваться с местными жителями и останавливаться у них, делясь продуктами. У нас, как я считаю, паек был хороший. А может, меня спасло то, что я мало ем, поэтому не голодала, как другие, всегда своим делилась. Как-то зимой шли через речку, у всех еда закончилась. «Не можем больше идти, сил нет», – говорили мои подружки. А у меня мука оставалась, насыпала им по столовой ложке, и льдом мы ее заедали», – продолжает Мнацаканян.

На несколько дней давали пять килограммов муки, бутылку растительного масла (сливочного не видели), селедку, хлеб, частенько свежую рыбу, делали пюре из репы, ели турнепс, воду брали прямо из речки, тогда, как утверждает Мнацаканян, она была кристально чистой. Как-то поставку продуктов по каким-то причинам задержали. Потом привезли одну селедку. «Я умоляла девчонок съесть только чуть-чуть, а они не послушались, были очень голодные. Никогда не забуду, как проснулась на утро среди пяти мертвых девушек», – продолжает Мария Ивановна.

Провинившихся на работе, как говорит Мнацаканян, зачастую били. Женщина вспоминает, что однажды ее лошадь оступилась и, завалившись, перевернула повозку. По спине девушки несколько раз «прошлись» кнутом. Плакала не от боли, а от обиды: никто не стал разбираться в истинной причине – если сено лежит на земле, значит, виновата сама: не справилась с управлением. Кроме того, одолевали комары. По воспоминаниям ухтинки, от укусов ноги распухали.

А Ухта тех годов представляла собой рабочий поселок с одно- и двухэтажными деревянными строениями. «Вот именно, что рабочий. Не могу вспомнить ни одного человека, кто не трудился бы на благо Родины. Для фронта, для победы делали все», – делится пенсионерка. В ателье сутками шили солдатскую одежду, вязали носки, шарфы и рукавицы, на первых вышках качали нефть...

Жили в общежитии на Куратово, тогда улица называлась Старонефтяной. На ней стояло несколько одноэтажных домов. Рядом находилась общественная столовая, где бесплатно давали завтрак, как правило, овсяную или перловую кашу, на ужин – щи или какой-нибудь суп, сваренный на костном бульоне с несколькими кубиками картофеля, и снова кашу. Картошка на второе, да еще и с мясом – большая редкость. Выдавали и по 240 граммов черного хлеба, который люди растягивали на целый день. За хорошую работу могли поощрить и дать по 340-350. Кому-то этого не хватало, тогда из мусорных контейнеров вытаскивали и варили картофельные очистки.

На работу до Шудаяга добирались на автобусе. После смены иногда позволяли се-
бе расслабиться, ходили смотреть фильмы: большой тряпичный уличный экран устанавливали на Первомайской площади. Получали и зарплату: например, месячное жалованье Мнацаканян составляло от 25 до 50 рублей. Неплохие, по словам пенсионерки, деньги, сетует только, что тратить их было практически не на что.

Недалеко от Первомайской располагался рынок, где торговали зеленью, овощами, лаптями по 3-5 рублей за пару. «Помню, в 1943, когда только сюда приехала, пошла с подружкой на этот рынок. За мной как раз мужчина стал ухаживать, вот и хотелось приодеться. Нашли там красивое платьице, еще телогреечку стеганую прикупила, радости – не описать. Ведь с одеждой совсем худо было, донашивали то, в чем война застала. Дефицитный хлеб и то найти было проще, чем кофточку или юбочку. Магазины одежды, конечно, были, но там продавали лишь рабочую одежду. Даже и на нее была мода. Как сейчас помню, верхом совершенства у женщин считалась куртка до колен из плюша, ее еще «плюшкой» называли, что-то вроде той же телогрейки», – улыбается труженица тыла.

Работали и продуктовые торговые точки: продавали овощи (турнепс, репу, морковь) и консервы. Иногда даже завозили по тем временам деликатес – шпроты по 60 копеек за банку.

Часто ухтинцы пользовались почтой, которая располагалась у взрослого парка в помещении, на месте которого сейчас стоит «высотка» (Бушуева, 1). Жизнь продолжалась: читали газеты, слушали новости с фронта по многочисленным громкоговорителям, ходили в парикмахерские и на танцы.

Праздников не отмечали, разве что свадьбы – в единственном деревянном двухэтажном ресторане возле Детского парка. Главное блюдо праздничного меню – суп с макаронами на мясном бульоне. Рождалось много детей. В бараках для молодых мам даже выделяли отдельные комнаты. В 1944-1945 годах стали открываться ясли, продолжали работать школы.

«Мужчин, несмотря на войну, было немало. Правда, не коренных ухтинцев, а таких же, как и я, привезенных сюда работать. Жили здесь и корейцы, и китайцы, и немцы. Так что были и свадьбы, и романы», – улыбается Мнацаканян.

Здесь она познакомилась и со своим будущим мужем. Он вернулся с фронта, начал работать и часто заходил в ее общежитие к своим знакомым, поглядывая в сторону молодой немки. Красивый, высокий, кудрявые волосы, аккуратно одет... «Можно с вами присесть?» – однажды, набравшись смелости, спросил он у Маши. Свадьба была уже после войны в мае 1946 года в том же ресторане возле парка все с тем же макаронным супом в меню... Душа в душу супруги прожили больше 30 лет.

«Ухта навсегда останется моей родиной. Здесь я прожила самые трудные и самые счастливые годы. В этом городе в войну все-таки было полегче, чем в других. Было тихо. Голодали? Да, но не настолько. Сколько смелости и героизма было во многих! Мы каждое утро просыпались с мыслью о том, что победим, верили в себя и в наших солдат, знали, что работаем не зря. Мы заслужили эту победу! Мы были уверены, что она будет за нами», – рассказывает пенсионерка.

9 мая 1945 года Мария Мнацаканян работала в ночную смену. Вспоминает, как к шудаягскому мосту на машинах стали подъезжать какие-то люди, друг другу о чем-то говорить, махать руками, а из громкоговорителя донеслось сообщение о победе. «Все покидали инструменты. Было чувство радости и какого-то шока – наконец кончено. Мы обнимались и просто кричали, кричали, кричали...» – со слезами на глазах рассказала женщина.

Жизнь продолжалась

В годы войны горожане*
играли свадьбы:

1941 год – 214

1942 год – 213

1943 год – 179

1944 год – 219

1945 год – 329

рожали детей:

1941 год – 553

1942 год – 449

1943 год – 347

1944 год – 334

1945 год – 458

разводились:

1941 год – 1

1942 год – 40

1943 год – 44

1944 год – 33

1945 год – 4

умирали:

1941 год – 725

1942 год – 962

1943 год – 1676

1944 год – 2747

1945 год – 407

В 1941 году в Ухте проживало 3 000 человек, в 1945 – 13 900.

* – данные по Ухте, без учета района.

По информации отдела загса и Комистата.

Олеся КОЛЕСНИК, kolesnik@nepsite.com